Монгольское нашествие

Искажения духовных идеалов христианства не могли не привести к печальным последствиям. «Если соль потеряет силу, – говорил Иисус Христос о Церкви, – то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям» (Ев. от Матфея, 5:13). Несмотря на свое господствующее положение в обществе, Церковь оказалась не в состоянии предотвратить кровавые междоусобицы князей Киевской Руси, почитавших себя христианами. В 1223 г. Русь впервые услышала о татарах Чингисхана, но даже эти грозные вести не заставили князей забыть свои распри. Поэтому, когда 14 лет спустя на Русь обрушилась армия Батыя, ослабленная внутренними раздорами страна не смогла оказать достойного сопротивления. Вскоре был взят и Киев – местопребывание митрополита, главы русской церкви.

Нашествие монголов, с духовной точки зрения, является следствием духовной и нравственной нечистоты. Но невозможно отделаться от запаха лицемерия, доносящегося сквозь фимиам церковного словолепия: «Князья — кровопролитными распрями, а народ — грубыми пороками и суевериями, сохраненными из язычества, навлекли на себя наказание Божье», – пересказывает официальное мнение церкви историк Толстой.[28] Обличая пороки народа, священнослужители стыдливо недоговаривают о собственной вине, о предпосылках нравственного разложения, содержащихся в самой государственной религии: о языческих атавизмах в православии, о пренебрежении Евангелием ради предания. В искренности церкви заставляет усомниться и парадоксальный итог татаро-монгольского ига, подмеченный еще Карамзиным. «Одним из достопамятных следствий татарского господства над Россиею было еще возвышение нашего духовенства, размножение монахов и церковных имений. Политика ханов, утесняя народ и князей, покровительствовала церковь и ее служителей; изъявляла особенное к ним благоволение; ласкала митрополитов и епископов». Большинство монастырей, отмечает историк, было основано на Руси во время татаро-монгольского ига: «Народ жаловался на скудость: иноки богатели».[29]

Христианское инакомыслие

Г. Флоровский указывал на задачу, поставленную Провидением перед Русью: переход от ночной к дневной культуре, “от стихийной безвольности к волевой ответственности, от кружения помыслов и страстей к аскезе и собранности духа, от воображения и рассуждения к цельности духовной жизни, опыта и видения, от “психического” к “пневматическому”.[30] Можно ли говорить о том, что византийское христианство, было именно тем, достаточным, средством для достижения этой высокой цели? Увы, нет. Несоответствие реального состояния официальной Церкви евангельским идеалам, генерировало в русском обществе христианское инакомыслие.

Почему, несмотря на объективное наличие достаточных причин для непрерывного потока инакомыслия в средневековой Руси, мы почти ничего не знаем о диссидентах того времени? Прежде всего, следует отметить общую для многих документов той эпохи судьбу – гибель в пожарищах войн и бедствий. Известно также об уничтожении в монастырях, как хлама, множества письменных памятников древности. И, наконец, власть имущие на Руси поддерживали традицию, усвоенную еще со времен древнеегипетских деспотий, вымарывать целые пласты отечественной истории, если они неугодны начальству. Так что и о исследуемом нами периоде можно смело говорить, что «Россия - это страна непредсказуемого прошлого». Государственная церковь враждебно относилась к любому проявлению духовного свободомыслия, подавляя его без снисхождения, уничтожая и самих носителей инакомыслия, и их произведения.

Фактически, о всех случаях религиозного инакомыслия нам известно из уцелевших письменных памятников, созданных представителями официальной церкви, т.е. врагами «еретиков». В этом случае, конечно невозможно говорить об объективности источника – исследователю приходится с трудом пробираться сквозь частокол строго отцензурированной оградительной информации.

Осуждение церковных иерархов

Немногие сохранившиеся сочинения, осуждающие церковную иерархию, содержатся в Трифоновском сборнике (XIII–XIV вв.). «Погыбение наипаче бывает от епископ и попов грехов». «Да не входить благоверный в церковь нечестивых, не место бо человека святить, но человек место…». В составленном тогда же «Слове о лживых учителях» автор обличает невежественных священников, кто «моряще себя и онех гладом душевным». Он призывает проповедовать книжное учение не только в церковных стенах, но даже под открытым небом, не только священникам, но и мирянам, сведущим в Писаниях: «Лепо же есть всем славити Бога и проповедати учение его», «да еще добре научить и простой, – и то добро»[31].

В сущности, эти идеи опередили Реформацию на Западе на двести лет. «Простцы», собираясь по домам или под открытым небом, читали книги, пели молитвы, игнорируя погрязшую в политике и мздоимстве официальную церковь, пытались достичь первоапостольского идеала христианской жизни. Нельзя сказать, что церковь ничего не предпринимала, чтобы улучшить положение. На Переяславском соборе 1314 года в который раз шла речь о симонии (продаже церковных должностей). В ней обвинялся сам митрополит Петр. Но положительных результатов, в который же раз, не было.[32] Похоже, что само устройство русской церкви не позволяло провести необходимые реформы.

Стригольники

Массовое распространение в среде православия симонии продолжало смущать многих искренних верующих. Большинство из них предпочитало молчать или выражать недовольство в узком кругу, но находились и те, кто открыто заговорил об извращениях в церкви. Так появилось движение, получившее название «ересь стригольников». Стригольниками их называли то ли по роду занятий основателей, то ли за характерную стрижку: «на три перста под ухом».[33] Лидерами нового движения стали псковитяне – диакон Никита и мирянин Карп. В 1371 г. они осмелились вслух призвать народ к изменению церкви. Псков не случайно оказался центром христианского свободомыслия XIV века. Священники в Пскове свободно переходили из прихода в приход в поисках более выгодного места, многократно женились и разводились, и вообще отличались распутством, которое навлекало на них критику мирян. Ощущение потребности в переменах висела в воздухе. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что церкви в Пскове принадлежали тем, кто их строил и, частично, были независимы от архиепископа.

Создается впечатление, что Никита и Карп имели ввиду не обновление православия, а отход от него к образцу первоапостольской церкви. Собрания их очень напоминали раннехристианские. В центре их была не сложная непонятная литургия, а простое чтение Евангелия и молитва. Эти собрания привлекали так много народа, что православные священнослужители вскоре забили тревогу. О стригольниках стали распространяться лживые слухи и началось физическое истребление «еретиков». В 1375 году, подстрекаемый священниками, народ сбросил в реку Волхов Карпа и Никиту с Великого моста в Новгороде.

С уничтожением первых проповедников евангельское движение не остановилось. Храмы пустели и все больше новгородцев и псковичей собирались друг у друга для чтения Писания и молитв. Обеспокоенный продолжающимся успехом стригольников, константинопольский патриарх Нил направил в 1381 г. архиепископа Суздальского Дионисия с поручением истребить еретиков. Церковный историк Толстой, воспевавший «светлый Восток», отличающийся от мрачного Запада с его сожжением ведьм, милосердием даже к волхвам и колдунам, здесь с удовлетворением отмечает, что Дионисий «успел сильно потрясти ересь в двух вольных городах».[34]

К сожалению, вся информация, которой мы располагаем, принадлежит только перу идейных противников стригольников. Когда в 1386 г. по делам своей епархии, в Новгород прибыл Стефан Пермский, архиепископ новгородский Алексий попросил Стефана выступить против стригольников. Тот написал трактат «Мерило Праведное», который и является основным источником информации об учении и жизни «еретиков».

Стригольники обличали «весь вселенский собор – патриархов, митрополитов, епископов, игуменов, попов и весь священный чин» за то, что «не по достоянию поставляются, ибо духопродавчествуют». А если таким недостойным образом иерархи принимают служение, то и само их служение недостойно, да и в самой иерархии нет надобности. Вдобавок сама жизнь таких «служителей» изобличает их сущность: «Сии учители пьяницы суть, ядять и пьють с пьяницами и взимают от них злато и сребро и порты от живых и мертвых». Далее Стефан указывает, что стригольники запрещали молитвы об умерших: «Недостоит, говорили они, над мертвыми пети, ни поминати, ни службы творити, ни приноса приносити к церкви, ни пиров творити, ни милостыни давати».

Стефана Пермского страшно возмущало посягательство простых мирян на священнодействие проповеди: «Мужики озорные на крылосе поют и паремью, и апостола на амвоне чтут да еще в алтарь ходят». Но возразить стригольникам по существу святитель так и не смог. Впрочем, не только он. Более того, патриарх Нил признавал факт платы за рукоположение под видом добровольного пожертвования, а Стефан проговорился, что все священники платят пошлину за посвящение на служение!

Несмотря на преследования община стригольников продолжала расти. Что же могло так сильно, на протяжении десятилетий, привлекать к ним народ? Следование Слову Божьему, безукоризненная нравственная жизнь – этого не мог отрицать даже Стефан Пермский. Он только попытался приписать им фарисейские мотивы: «Таковы же беша еретицы: — постницы, молебницы, книжницы, лицемерницы, пред людьми чисти творящеся. Аще бо не чисто житие их видели люди, то кто бы веровал ереси их».[35]

Более сорока лет спустя, в 1416 году митрополит Фотий направил послание к псковитянам с призывом расправиться со стригольниками, хотя и облек этот кровожадный призыв в фиговые листки религиозного лицемерного сладкоречия: «Если же они (стригольники) не обратятся к истинному пути и останутся бесчувственными, то отжените их от своей православной веры (откуда «отженять», ведь они сами уже отошли от ней? – авт.), да не будут посреди вас, как плевелы среди пшеницы». Десять с лишним лет спустя Фотий снова написал в том же духе. На этот раз «боголюбивая паства» вняла зову «смиреннейшего пастыря». Стригольников стали отыскивать и казнить, затем по человеколюбивой рекомендации митрополита немедленную казнь стали заменять на пожизненное заточение в холодные, сырые темницы, в которых узники умирали мучительной смертью от стужи, голода и болезней. В конце концов движение стригольников было удушено.

«Жидовствующие»

Духовные поиски не прекратились из-за жестокости церковных и светских властей. Иосиф Волоцкий (ум. 1515) писал о состоянии умов в его время: «Ныне и в домех, и на путех,  и на торжищех, иноци и мирстии вси сонмятся, вси о вере пытают».[36] Еще томились в заключении оставшиеся в живых стригольники, как в конце XV века в Новгороде поднялась новая волна инакомыслия. Официальная церковь назвала это движение жидовствующими. Но уже давно стало очевидно, что это не более, чем оскорбительный ярлык. Андрей Мельников-Печерский посвятил теме расколов и сект в российском обществе не одно свое произведение. Он рассказал, что во время Ивана III Васильевича «новгородских еретиков» огласили «жидовствующими» ради отвращения народа от их учения. Писатель добавляет, что это учение за короткое время распространилось по всей России и даже многие лица, стоящие на верхних ступенях общественной иерархии, открыто приняли его. «Неужели они были жиды (т.е. евреи-иудаисты — авт.)? Кто же они были? А вот кто: когда впоследствии один монах Троицко-Сергиева монастыря, принадлежавший к этой ереси, бежал из России за литовский рубеж, то как скоро прибыл он в Витебск, тамошние реформаторы сделали его своим пастором».[37]

Подобную точки зрения высказал профессор Д. Иловайский, исследовавший этот вопрос в XIX веке: “В своем очерке я высказал мнение, что название жидовской дано ей не совсем справедливо, что она дано ей тенденциозно… В обличениях против нее постоянно слышны слова жидовство, жидовское; а между тем, когда встречаются указания на самое учение еретиков, то находим только отрицание, т.е. то, во что еретики не верили… В сущности она (ересь) явилась не заимствованием какой-либо чуждой религии, а плодом собственного домашнего вольномыслия, плодом все того же брожения, которое столетие ранее обнаружилось в ереси стригольников. Поэтому-то я называю ее мниможидовскою».[38]

Анализируя деятельность «жидовствующих» О. А. Жиганков выводит следующие моменты их вероучении, расходящиеся с практикой господствующей православной церкви[39]:

1.       Утверждение авторитета Писания над авторитетом Предания.

2.       Необходимость свободного выбора веры, свобода совести.

3.       Оправдание человека перед Богом по вере в искупительную жертву Иисуса Христа.

4.       Общение с Богом через молитву и Священное Писание, минуя посредников – духовенство.

5.       Непротивопоставление религии науке.

6.       Неприятие тех элементов Предания, которые не находят подтверждения в Библии (иконопочитание, монашество, разделение церкви на клир и мирян и т.д.).

Обвинение в «жидовстве» было выгодно властям. Оно позволяло оправдать в глазах народа самые жестокие преследования инакомыслящих. Яростным их гонителем был новгородский архиепископ Геннадий (1440-1504). По совету германского посла, он применил против христиан инквизиционные методы и «светлый Восток» еще более осветился пламенем костров, на которых сжигали стойких верующих. Его дело было продолжено Собором 1504 года. 27 декабря, по решению Великого князя Ивана Васильевича и митрополита Симона со всем Собором в Москве были сожжены в деревянной клетке Иван Курицын, Дмитрий Коноплев, Иван Максимов и другие еретики. Той же зимой в Новгороде были сожжены Иван Рукавов, архимандрит Юрьевского монастыря Кассиан с братом Иваном Самочерным, Гридя Квашня, Дмитрий Пустоселов со братиями.

Нестяжатели и иосифляне

Неблаговидная роль руководителя борьбы с евангельскими тенденциями в российском обществе принадлежит святому православной церкви Иосифу Волоцкому (в миру Иван Санин) (1439/40-1515). Монастыри, принадлежащие иосифлянам, выделялись большим богатством и обширными земельными наделами. Кроме того, иосифляне были активно вовлечены в политику, старались подчинить себе светскую власть, вели закулисную борьбу против своих идейных противников, не гнушаясь физической расправой над несогласными.

Справедливости ради следует отметить, что среди служителей православной церкви было немало тех, кто не поддерживал инквизиционные методы иосифлян. Особо из этого сонма выделяется фигура Нила Сорского (в миру Майков Николай) (ок. 1433-1508), основателя и главы движения нестяжательства. Нестяжателями называли монахов бедных заволжских монастырей (отсюда еще одно их название – «заволжские старцы»). Они пытались вернуть иноческому служению его первоначальное содержание, и в духе отцов монашества – Пахомия и Антония – рассматривали монастырь прежде всего как место, где совершается духовный, молитвенный подвиг.

До того как поступить в монашество, Нил Сорский занимался переписыванием книг, то есть был «скорописцем». Свой постриг он принял в Кирилло-Белозерском монастыре, в котором, со времен его основания, существовал глухой протест против землевладельческих прав церкви. Нил Сорский совершил путешествие на восток, в Палестину, Константинополь и Афон. Вернувшись на родину, он основывает свой скит, в котором собирает своих последователей, «которые его были нрава». В скиту вместе со своими учениками он живет замкнутой уединенной жизнью, занимаясь книжными делами и строго соблюдая монашеский образ жизни. Однако уединенная жизнь не помешала Нилу Сорскому оказаться в самом центре важнейших событий того времени, в деле Новгородских еретиков и в движении нестяжателей.

Так, например, в своем церковном труде «Монастырский устав» Нил Сорский утверждает, что приобретение монастырями собственности не совместимо с монашеским обетом. Потому что этот обет призывает монахов вести аскетический образ жизни, отречься от всего мирского, а также использовать личный труд, как источник существования монахов.

Протест Нила Сорского против землевладельческих прав монастырей достиг своего апогея на соборе 1503 года. Когда уже работа собора приближалась к концу, Нил Сорский поднял вопрос о монастырских земельных владениях, которые в то время равнялись трети всей государственной территории. По мнению святого, землевладения отрицательно влияли на монашество. Нила Сорского поддержали Кирилло-Белозерские старцы, разделявшие идею нестяжательства. Но Иосифу Волоцкому удалось изобразить нестяжателей противниками великого князя Иоанна III. Однако популярность идеи нестяжательства в народе была очень велика – дискуссия шла уже не о материальных ценностях. Как в капле воды отражается океан, так в отношении к земным богатствам отразилось все мировоззрение церкви. Поэтому Собор 1503 года специально рассматривал нестяжательство, как церковно-политическое явление и оценивал его духовную суть. Увы, решением этого Собора нестяжательство было осуждено, а за церковью была сохранена ее земельная собственность, что еще сильнее подчеркнуло лицемерное благочестие вождей официальной церкви.

Нил Сорский был неугоден иосифлянам еще и тем, что не поддерживал расправу над стригольниками и «жидовствующими». Он почитал недостойным для христианина участвовать в плетении паутины интриг против братьев и сестер во Христе, мыслящих иначе, чем официальная церковь. Иосиф Волоцкий, убежденный в том, что еретика молитвами или руками убить – все равно богоугодное дело, не простил нестяжателям их принципиальной позиции.

Хотя их учение и практика нестяжателей в целом оставались в рамках ортодоксальной православной традиции, но в силу того, что руководство Церковью того времени, во главе с духовным лидером Иосифом Волоцким, занимало явно неевангельские позиции, то нестяжателей можно смело отнести к плеяде инакомыслящих религиозных деятелей России. Следует отметить также, что хотя обычно обращают внимание на социальный и религиозно-обрядовый аспект движения стригольников, «жидовствующих» и нестяжателей, нельзя упустить важную особенность его, а именно, реформу вероучения, критику богословия русской православной церкви (в меньшей степени это касается нестяжателей), с позиции независимого ума, поверяющего учение и практику церкви здравым смыслом.

Однако, народ в целом, а особенно духовенство, были не готовы к принятию Евангелия без искажений. «Вместо богословия учатся хитростям человеческим, адвокатской лжи и диавольскому празднословию»,— говорил о священниках Иоанн Вишенский. А князь А. М. Курбский (1528—1583) признавался: «Мы неискусны и учитися ленивы, а вопрошати о неведомыхъ горды и презорливы».[40]

Значение христианского инакомыслия

Невозможно сказать, какой была бы Россия, пойди она на пять столетий раньше путем свободы. Говорят, история не терпит сослагательного наклонения. Но можно смело утверждать, что христианские мыслители прошлых веков российской истории, независимые от государственной православной идеологии, внесли свой огромный вклад, по сей день еще недостаточно оцененный, в формирование нашего духовного наследия, национального характера, в котором жемчугами сияет независимость, свободолюбие, самопожертвенность, жажда истины. Небывалый рост протестантских церквей, наблюдавшийся в последнее десятилетие двадцатого века, неугасающий интерес людей в России к первоисточникам христианской веры показывает, что исторической предопределенности в духовных вопросах не существует. Не только каждое поколение выбирает свой путь, но каждая отдельная личность делает свой выбор в вопросах веры. Каким будет этот выбор, покажет время. Но уже сейчас совершенно очевидно, что религиозного однообразия в России как не было, так и не будет.

Примечания