Цюкало Петр

Репетиция Российской Реформации

Введение. Необходимость духовной реформы

Совершенно очевидно, что религия и формируемые ею убеждения являются важными определяющими человеческого поведения. Также очевидно, что между религиозной этикой и функционированием хозяйства, в котором данная этика доминирует, существует очень тесная связь. Учитывая общий западнический характер реформ в России, представляет интерес мнение Макса Вебера, автора классической работы по политэкономии «Протестантская этика и дух капитализма».

Объясняя происхождение социальной этики западноевропейских развитых стран, он пишет, что она вытекает из «представления о профессиональном долге, об обязательствах, которые каждый должен ощущать и ощущает по отношению к своей профессиональной деятельности, понимаемой как призвание, как личный призыв Бога».[1] В этих словах явно чувствуется влияние идей отцов протестантизма - Лютера, а затем и Кальвина - о мирском призвании христианина.

Однако следует отметить, что далеко не всякая религия оказывает столь значительное влияние на те характеристики поведения людей, которые непосредственно связаны с их социально-экономической деятельностью. Например, вопрос о влиянии православного мировоззрения на поведение людей в экономике, возможно, является не решаемым. Православная этика практически никак не регламентирует данный вид поведения (не считая общих рассуждений по поводу неприемлемости тунеядства, нечестности при заключении сделок и т.д.), делая акцент почти исключительно на духовной жизни (молитва, пост, борьба с греховными помыслами и т. д.). Любопытно, что само слово «труд» понималось в допетровской Руси, как пост и молитва.[2]

Исторический опыт показывает, что именно протестантская этика стала той необходимой идейной основой, на которой выстраивается здание социально-экономического прогресса европейских государств. Вот почему вопрос социально-экономического реформирования российского общества – это, прежде всего, вопрос религиозной Реформации.

Квадратура круга

Необходимость реформ в России стала особенно очевидна в связи с событиями Смутного времени. Незадолго до того лучшие умы Русского государства могли тешить себя мыслями о Москве как «Третьем Риме», который будет стоять вечно. Не прошло и ста лет, как Москва стала центром «Великого Московского разорения», - так назвали современники Смуту. Традиционные средневековые представления о гармонии мира трещали по швам. Бочки с засоленным человеческим мясом, обнаруживаемые при освобождении Москвы, говорили громче всех многоглаголаний о «святой Руси».

Обычно такие драматические события в истории народов приводили к кардинальным реформам. Однако в России одним из самых популярных выражений в те годы было: «Восстановить все по-прежнему, как было при прежних великих государях». К этому стремилось большинство народа. А.И. Герцен писал об этом: «Народ, уставший от смуты…, хотел покоя любой ценой». В этой ситуации реформы могли быть инициированы только сверху. Это вообще характерная особенность реформ в России – они всегда проводились по инициативе сверху. С этой точки зрения самыми большими российскими революционерами являются Романовы. Максимилиан Волошин выразился даже так: «Петр был первый большевик».

Но в этом же и слабость реформ, осуществленных сверху. На первый взгляд, ментальность российского народа способствует реформированию, идущему от «доброго царя». Голштинский посол Олеарий, современник Земского собора 1613 года, обозначает русский народ как холопов государя, который не подчиняется законам, а сам издает их. В результате люди больше боятся царя, чем Бога[3]. (Ср. Деян.5:29.[4]) Однако в этом послушании скрываются подводные камни. Реформирование общества, в котором люди участвуют поневоле, из-за страха, никогда не идет дальше внешнего преобразования. Реформы оказываются неглубокими, венценосные реформаторы непоследовательными, а народная оппозиция хоть часто и безгласная, но зато глухая и упрямая.

На взгляд автора эта особенность российских реформ обусловлена тем, что в течение веков наш народ является носителем особой ортодоксальной ментальности, сформированной в результате сильного влияния византийского православия времен раннего феодализма. Этому типу мышления чужда активная жизненная позиция в мире. В соответствии с ним, человек находится, как правило, в двух экстремальных состояниях: в подавленном, пока хватает терпения, и в бунтующем, когда жизнь становится совершенно несносной. Эволюционный путь развития, требующий ежедневного труда, направленного на постепенное улучшение качества и уровня жизни, оказывается за пределами внимания этого типа мышления. Православно-феодальный менталитет подобен болоту на пути прогрессивных социально-экономических преобразований. Он не сопротивляется активно, но в нем увязает любая инициатива, нисходящая сверху. Вот почему, без духовной реформации наивно ожидать успеха политических или социально-экономических реформ. В.О.Ключевский точно подметил эту наивность попыток самодержавных правителей реформировать общество, «грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение как необходимое условие общественной самодеятельности… чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно. Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе неразрешенная».[5]

Реформы Петра I. Сила власти, а не духа

Реформы Петра иногда сводят к простым заимствованиям из Европы. «Как относился Петр к Западной Европе? – спрашивает В.О.Ключевский. - Петра часто изображали слепым беззаветным западником, который любил все западное не потому, что оно было лучше русского, а потому, что оно было непохоже на русское, который хотел не сблизить, а ассимилировать Россию с Западной Европой».[6] Но из жизни царя становится понятно, что целью торжественного посольства 1697 г., в свиту которого входил и Петр под вымышленной фамилией, было выведывание у Западной Европы технического знания, говоря современным языком – промышленный шпионаж. Вот почему выглядит правдоподобно предание о словах, будто бы сказанных Петром и записанных Остерманом: «Нам нужна Европа на несколько десятков лет, а потом мы к ней должны повернуться задом»[7].

Посылаемые в Европу молодые россияне обучались математике, естествознанию, кораблестроению, мореплаванию; из Европы выписывали офицеров, кораблестроителей, мореходов, фабричных и других мастеров, горных инженеров… Техника военная, народнохозяйственная, финансовая, административная и техническое знание - вот та область, в которой Петр охотно заимствовал опыт западноевропейцев. Но как выразился один из современных публицистов Борис Смородин: «Мы не поняли Европу. В лучшем случае прилежно срисовывали внешнее. Петр Первый у голландцев перенял корабельное дело, а то, что у них в каждой семье была Библия, не заметил. Как не заметил и того, что их Bijbel была на вразумительном для простого народа языке, и все, включая матросов, читали ее, стараясь уразуметь»[8].

Посещая дома голландских моряков и мастеров, Петр не заметил самой важной детали, объясняющей истоки экономического и политического прогресса Голландии: утверждение протестантского мировоззрения на основе Библии. «Зорко следя там за мастерствами, они (Петр и его свита. – авт.) не считали нужным всмотреться в тамошние нравы и порядки».[9] Итак, Петр взял из старой Руси государственные силы, верховную власть, право, сословия, а у Запада заимствовал технические средства для устройства армии, флота, государственного и народного хозяйства, правительственных учреждений. Ключевский правомерно задает вопрос: «Где же тут… коренной переворот, обновивший или исказивший русскую жизнь сверху донизу, давший ей не только новые формы, но и новые начала, благотворные или зловредные - все равно?»[10]

Как далее объясняет историк, коренной переворот - это только внешнее впечатление современников реформы, передавших его и ближайшему потомству. Все продолжало двигаться в той же колее, что и прежние реформы, что и недавняя церковная реформа Никона. Они касались внешнего, не преображая внутреннее. Народ готов был умереть за старый обряд, не понимая ни природы его, ни происхождения, искусственно приписывая ему несвойственное значение. Как это сделал, например, протопоп Аввакум, расшифровывая значение троеперстия: «Отвергли никонияня вечную правду церковную, не восхотели пятию персты, по преданию святых отец креститися, но не како странно тремя персты запечатлешася в сокровищи всегубителя, — глаголю, печатию запечатлешася антихристовою, в нейже тайна тайнам бе: змий, зверь и лжепророк».[11]

Существуют веские причины, объясняющие поверхностный с точки зрения мировоззрения, характер реформ. Прежде всего то, что Петр действовал в обстановке войны. Именно военное положение обусловило такой характер реформы: нервозный, лихорадочный, болезненно-ускоренный, напоминающий бурю на море, в то время как в глубинах – патриархальная первозданность. Это несоответствие глубинного внутреннего мировоззрения народа и внешних реформ вызывали смущение даже у преданных Петру сотрудников. Живо изобразил это настроение генерал-адмирал Апраксин в письме 1716 г. к царскому кабинет-секретарю Макарову: «Истинно во всех делах точно слепые бродим и не знаем, что делать; во всем пошли великие расстрои и куда прибегнуть и что впредь делать, не знаем…».

Петр действовал силой власти, а не духа. Внутренняя неподготовленность народа заставляла Петра рассчитывать не на нравственные побуждения людей, а на их инстинкты. Правя государством из походной кибитки и с почтовой станции, он думал только о делах, а не о людях и, уверенный в силе власти, недостаточно взвешивал пассивную мощь массы. Реформа, совершенная Петром Великим, не имела своей прямой целью перестраивать ни политического, ни общественного, ни нравственного порядка, установившегося в России. Она ограничивалась стремлением вооружить Русское государство и народ готовыми западноевропейскими средствами, духовными и материальными. Но в этом как раз и заключалась ее слабость, противоречивость, незавершенность. Петр проигнорировал важнейший фактор – духовный. Робкие (в сравнении со смелыми реформами в остальных сферах) попытки в области веротерпимости, которые религиозные лидеры православия воспринимали как покровительство протестантизму,[12] были явно недостаточны для духовного преобразования общества. Подобное можно сказать и о неудавшемся переводе Евангелия на русский язык. Дело было поручено немецкому пастору Эрнесту Глюку, жившему в 1673-1703 гг. в Мариенбурге. По некоторым данным, уже в 1698 году перевод был завершен, но при осаде и взятии Мариенбурга в 1703 году этот труд погиб. Пастор Глюк был отправлен в Москву, где ему поручили снова взяться за перевод Нового Завета, что тот и исполнил. Но у Петра были дела поважнее, и когда после смерти Эрнеста Глюка в 1705 году хватились нового перевода, выяснилось, что он куда-то исчез при загадочных обстоятельствах.[13] Больше к этой теме Петр не возвращался.

С точки зрения С.М.Соловьева, Петр оказал великую помощь своему народу, сокращая сроки обучения у европейских «учителей», «не оставляя долго русских людей в страдательном положении учеников, употребляя неимоверные усилия, чтоб относительно внешних по крайней мере средств не только уравнять свой народ с образованными соседями, но и дать ему превосходство над ними, что и было сделано устройством войска и флота, блестящими победами и важными приобретениями, ибо это вдруг дало русскому народу почетное место в Европе, подняло его дух, избавило от вредного принижения при виде опередивших в цивилизации народов».[14] Увы, время показало, что все преимущества, которые человек получает незаслуженно, «вдруг», действуют на него развращающе, так что он очень скоро теряет их. Петр имел дело с религиозным феодальным наследием своих подданных, но, к сожалению, его он проигнорировал, не решившись посягнуть на святая святых русской традиции – традиционное религиозное мировоззрение, консервирующее социально-экономическое состояние общества на уровне феодализма.

Бессилие просвещенного абсолютизма. Екатерина II и Новиков

Заслуживают особого внимания попытки Екатерины II преобразовать по-прежнему консервативное российское общество. В качестве идеала просвещенная императрица видит идеи французских просветителей: М.Ф.Вольтера, Ш.Л.Монтескьё, Д.Дидро, Ж.Ж.Руссо. Благодаря покровительству Екатерины влияние французской просветительной литературы вместе с французскими модами и нравами текло широкой рекой в русское дворянское общество в весь период ее царствования.

Следует отметить, что просветительская идеология далека от реформационной, протестантской. В своем взгляде на человека и мир, просветители гораздо ближе к гуманистам до-лютеровской эпохи и даже античным мыслителям, чем к лидерам Реформации. Можно найти много причин, почему идеи реформирования российского общества, вынашиваемые императрицей, так и не нашли реального воплощения. Французская просветительная литература была восстанием, с одной стороны, против феодализма, с другой - против католицизма. Значение этой литературы имело довольно местное происхождение, было вызвано интересами, довольно чуждыми для Восточной Европы. Но в ней встречался целый поток общих мест, отвлеченных идей. Люди в России только и могли усвоить эти общие места, отвлеченные идеи. Развращенные бездельем, политическим и хозяйственным, российские дворяне-крепостники создавали себе искусственную жизнь, наполненную призрачными интересами, собственные грезы принимая за действительность. Пустоту бытия они наполняли громкими чужими словами и прихотливыми идеями. Благодаря этому влиянию просветительной литературы в русском обществе проявляются две тенденции: утрата охоты к размышлению и, потеря понимания окружающей действительности.

Отвлеченные идеи, общие места, громкие слова, украшавшие умы людей екатерининского времени, нисколько не действовали на чувства; под этими украшениями сохранилась удивительная черствость, отсутствие чутья к нравственным стремлениям.

Фактически, идеи просветителей оказались нежизнеспособными, что вынуждена была де-факто признать сама Екатерина, возвращаясь к реакционной политике после кровавой французской революции. Примечательно, что со всей своей неукротимой энергией Екатерина ни разу не попробовала преобразовать религиозную жизнь государства. Похоже, что вослед за своими учителями, она не придавала решающего значения роли религиозного мировоззрения в политике и экономике страны.

Особенно наглядно слабость позиции императрицы Екатерины II обнаружилась в интеллектуальном споре со знаменитым российским просветителем, издателем Н.И.Новиковым. О нем Пушкин сказал, что этот человек «продвинул на полвека образованность нашего народа».[15] Далее, он написал о Новикове:

«Новиков не распространил, а создал у нас любовь к наукам и охоту к чтению. Прежде него, по свидетельству Карамзина, были в Москве две книжные лавки, продававшие ежегодно на 10 тысяч рублей; через несколько лет их было уже 20, и книг продавалось на 200000. Кроме того, Новиков завел книжные лавки в других и в самых отдаленных городах России; распускал почти даром те сочинения, которые почитал особенно важными; заставлял переводить книги полезные, повсюду распространял участников своей деятельности, и скоро не только вся Европейская Россия, но и Сибирь начала читать. Тогда отечество наше было, хотя не надолго, свидетелем события, почти единственного в летописях нашего просвещения: рождения общего мнения».[16]

Новиков давал не очень высокую оценку духовным преобразованиям во время Екатерины, сводившимся в основном к поверхностному увлечению заграницей:

«Я приметил, что все наши молодые дворяне, путешествующие в чужие земли, привозят только известия, как там одеваются, пространные делают описания всем увеселениям»[17]. Перефразируя екатерининское «Я больна законобесием», Новиков назвал это увлечение «французобесием». С сарказмом он изображал легкомысленного молодого российского дворянина на страницах своего издания «Трутень», как «молодого российского поросенка, который ездил по чужим землям до просвещения ума своего и которой, объездив с пользою, возвратился уже совершенно свиньей…»[18]

 С совершенно убийственной иронией описывает он значимость западных заимствований: «Без французов разве могли мы назваться людьми? Умели ли мы прежде порядочно одеться и знали ли все правила нежного, учтивого и приятного обхождения?

Без них не знали бы мы, что такое танцование, как войти, поклониться, напрыскаться духами, взять шляпу… изъявлять страсти и показывать состояние души и сердца нашего?»[19]

Проигрывая в этом интеллектуальном споре с Новиковым, Екатерина обратилась к привычному методу – репрессиям. В «Заметках по русской истории XVIII века» Пушкин указывал на лицемерный характер екатерининских реформ.

«Екатерина уничтожила звание (справедливее название) рабства, а раздарила около милиона государственных крестиян (т. е. свободных хлебопашцев), и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку - а тайная канцелярия процветала под ее патриархальным правлением; Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первый лучи его, перешел из рук Шишковского в темницу, где и находился до самой смерти. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами - и Фон-Визин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность»[20].

Среди наиболее важных книг, которые, по словам, Пушкина, Новиков распространял «почти даром», было немало протестантских по своему содержанию[21]. К перечню важных книг издатель пытался добавить Библию, причем предлагал ее печатать за свой счет, и в случае позволения правительства, готов был продавать по одному рублю за экземпляр, то есть по крайне низкой цене[22]. В «Философическом рассуждении о совести» Новиков очень высоко оценивает роль Евангелия в формировании здоровой нравственности[23]. Еще большую необходимость в Библии, наш российский просветитель видел в связи с воспитанием детей (сочинение «О воспитании и наставлении детей»).[24]  

История показывает, что реформационные идеи завоевывали умы людей только в том случае, если в народе был открыт широкий доступ к Библии на родном языке. Принципы демократии, права человека вытекают именно оттуда – из библейского наследия. Привлеченный выдающимися политическими фигурами Америки, Франклином и Вашингтоном, Новиков не мог не знать, какое значение придавали отцы-основатели американской демократии библейским идеям. Можно только предполагать, как изменилось бы российское общество, осуществись мечты Н.И.Новикова.

На фоне активной подлинно просветительской деятельности Новикова становится понятно, почему Пушкин считал реформы Екатерины II реформами лишь по названию, а не по сути.

Реформы Александра I

Острота необходимости духовной реформы в XIX веке продолжает быть видна хотя бы из того, какие интересы господствуют в обществе. Историк Мироненко С.В. указывает на политическую и гражданскую инфантильность русского общества. Народ живо интересовался подробностями любовной связи Александра I с Марьей Антоновной Нарышкиной, любопытствовал по поводу внебрачной дочери царя от нее, знал о сердечных влечениях Николая I. Но его не будоражили толки о русской конституции, о переустройстве общества, народ был далек от жизненно важных вопросов, если только они не лежали на поверхности[25]. 

Приходя к власти, молодой император был полон светлых надежд на успешное преобразование России. Но это были отголоски увлечений прошедшего века французским просветительством. «Все было сделано, - пишет Ключевский, - чтобы затруднить великому князю знакомство с действительностью, которой он должен был управлять»[26]. Реальность заставила императора отступить от многих проектов, волновавших его в пору юности. Сознание того, что он пришел к власти ценой страшного греха – отцеубийства, наложила особый отпечаток на всю деятельность Александра. Не исключено, что всю последующую жизнь он рассматривал, как возможность искупить этот грех благоденствием России. Чтобы достичь благоденствия опять требовались реформы.

Александр мог пойти проторенным путем Петра. Но для этого ему не хватало уверенности в собственной правоте. Кроме того, было очевидно, что революция сверху захлебывается, едва достигнув окраин столиц. Опыт протестантской Европы подсказывал, что усилия верхов по реформированию общества поддерживаются в низах, если большинство людей совершает ревизию средневекового мировоззрения, переходит от пассивной позиции коллективной ответственности, надежды на обстоятельства, на внешнюю помощь («доброго царя», «спасающую церковь» и т.д.), к активной позиции личной ответственности перед Богом и людьми.

Деятельность РБО как попытка российской Реформации

В этом направлении были сосредоточены усилия первой на российской земле межконфессиональной общественной организации - Российского Библейского Общества. Так неожиданно у Александра I, у всех сторонников реформ, появляется союзник. РБО – одно из многих подобных обществ, существующих по всему миру. Первое библейское общество было учреждено в 1804 году под именем Великобританского и Иностранного.

Главными целями учредители обществ ставили распространение Библии без каких-либо, свойственных определенной деноминации, толкований, примечаний и комментариев к тексту, кроме собственно научных (текстологических). У истоков движения стояли христиане протестанты, придававшие особенное значение праву каждого человека самостоятельно читать и оценивать текст Библии. Поскольку в результате близкого знакомства с библейским текстом у читателей возникало недоверие к некоторым официальным религиозным институтам, многие священнослужители католической и православной церквей считали, что деятельность библейских обществ приводит людей к равнодушию ко всякой религии.

Почти все библейские общества поддерживали контакт друг с другом, координируя совместную деятельность. В мире, не знающем еще международных общественных организаций, библейские общества представляли уникальное явление. Люди объединялись независимо от различия наций, вероисповеданий, культурных особенностей, политических убеждений и социального положения, вокруг одной главной цели – сделать Библию максимально доступной книгой.

Начало деятельности Британского библейского общества совпало с новой волной западных колонистов, переселявшихся в Россию по императорскому указу 12 апреля 1804 года. Вслед за этим еще большие преимущества были получены шотландскими колонистами в Кавказской губернии. Указом от 29 декабря 1806 года им было предоставлено право принимать в свое вероисповедание кабардинцев, черкесов, татар и язычников. Фактически это было первое высочайшее разрешение на ведение миссионерской деятельности среди нехристианского населения Кавказа. Решение Александра I неординарное, если учесть, что традиционно миссионерская деятельность на территории Российского империи была прерогативой православной церкви. 

Александр активно поддерживал деятельность общества. Чем объяснить его повышенный интерес к, казалось бы, частному случаю на необъятных просторах России? В период наполеоновских войн Александр I, находясь в Германии, познакомился с христианами-пиетистами. Император много раз посещал их библейские беседы, которые проводила лифляндская баронесса фон Крюденер (ум. 1824 г.) и там пережил глубокие перемены в своей духовной жизни. Эти перемены произвели неотразимое впечатление на приближенных царя, а князь Александр Николаевич Голицын (1773-1844), министр «сугубого министерства» стал ближайшим сподвижником Александра I.[27] При поддержке царя в Россию стали регулярно приезжать проповедники из Вюртемберга (пиетистского центра Германии) и проповедовать в салонах петербургской знати. Так создалась благоприятная обстановка для основания Библейского общества.

В 1809 г. в Москву переселился шотландский миссионер Пинкертон, находившийся с 1805 г. в Карсе, на Кавказе. Зимой 1811 г. он успел убедить некоторых особ из знатнейшего дворянства к принятию деятельного участия в учреждении библейского общества в Москве. Весной 1812 г. был составлен план мероприятий на русском языке, но из-за нашествия Наполеона, пришлось перенести работу в Петербург, где Пинкертон присоединился к представителю Британского библейского общества, пастору Патерсону.

Весной 1812 г. Библейское Общество в Або начало издание Библии на финском языке. Пастор Патерсон, приехавший в Петербург, чтобы заказать литеры для издания финской библии, встретил сочувственный прием Главного управляющего делами иностранных исповеданий в Poccии, князя Голицына А.Н. Патерсон рассказал о намерении Британского Библейского Общества поддержать протестантов Российской империи изданием духовной литературы. К концу года работа по подготовке к открытию библейского общества в Санкт-Петербурге была завершена и 6 декабря 1812 г. Александром I был утвержден доклад Голицына об учреждении Санкт-Петербургского библейского общества.

11 января 1813 года состоялось первое собрание общества, в котором принимали участие многие духовные и светские деятели столицы: митрополит Амвросий, архиепископ минский Серафим, ректор Петербургской духовной академии архимандрит Филарет, католический митрополит Сестренцевич-Богуш, английский пастор Питт, пастор сарептского евангелического общества пастор Шейерл, голландский пастор Янсен, кн. Голицын, граф Кочубей, министры народного просвещения граф Разумовский, внутренних дел – Козодавлев и другие влиятельные лица. Президентом общества был избран князь Голицын.

Активно по отношению к новоиспеченному обществу повел себя Александр. Император вступил в члены общества и пожертвовал 25 тыс. рублей, обещая поддерживать ежегодно пожертвованиями в размере 10 тысяч рублей. В 1816 году царь подарил РБО дом на берегу Екатерининского канала, в котором разместилась типография общества, книгохранилище и книжный магазин.[28]

За один год своего существования общество напечатало 22500 экз. полной Библии и 37700 экз. Нового Завета. В конце второго отчетного периода общество имело уже 18 вице-президентов и 12 директоров в разных представительствах по всей стране. В пользу РБО собирались пожертвования, в комитет вступали генералы русской армии и стали снабжать солдат Библиями. К 1 января 1823 года Библия была уже напечатана на 41 языке народов Российской империи фантастическим для тех лет тиражом 500 000 экземпляров. Начали даже печататься Библии для слепых, с выпуклым шрифтом.

Перевод Нового Завета на русский язык

По возвращении из-за границы в 1815 году, Александр дает поручение РБО в сотрудничестве со Святейшим Синодом перевести Библию на русский язык. «…Повелеть президенту Российского Библейского Общества, дабы предложил Святейшему Синоду искреннее и точное желание Его Величества доставить и россиянам способ читать слово Божие на природном своем российском языке, яко вразумительнейшем для них славянского наречия, на коем книги священного писания у нас издаются»[29].

Святейший Синод дипломатично отказался от сомнительной в глазах ортодоксального духовенства чести переводить Библию на русский язык. Среди православных священников было сильно убеждение в невозможности перевода священной книги на разговорный язык. Активные противники перевода Библии возражали: «Не унизительно ли будет для библейского достоинства иметь Писание в домах?»[30]

В январе 1920 года вышли в свет 20 тысяч Новых Заветов с текстом на русском языке. Благодаря невысокой цене и доступности перевода, они пользовались большим спросом среди населения, и издатели получали стереотипные просьбы отправить еще новую партию книг. Читать дальше