Цюкало Петр

Истоки современного российского протестантизма (христианское инакомыслие в допетровской Руси)

Свобода совести – матерь свобод

Во Всеобщей Декларации прав человека говорится: «Каждый человек имеет право на свободу мысли, совести и религии; это включает свободу менять свою религию или убеждения и свободу исповедовать свою религию или убеждения как единолично, так и сообща с другими, публичным или частным порядком в учении, богослужении и выполнении религиозных и ритуальных порядков.

Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ»[1].

Современному человеку, особенно молодому гражданину России, кажется, что это само собой разумеется – иметь право свободно выражать свои убеждения, не боясь судебного преследования за то, что твои взгляды отличаются от взглядов официальных властей. Но так было далеко не всегда. Человечество прошло долгий путь развития, пока не признало эту очевидную истину, что свобода совести – матерь всех свобод. Более того, нынешняя свобода – это результат многовековой борьбы с деспотией, тоталитаризмом, подавлением личности. Даже сегодня в мире существует гораздо больше стран, где по-прежнему подавляются прирожденные права людей, чем стран, где они уважаются. И там, где, как в России, власть вынуждена была признать права человека, с постоянством, заслуживающим лучшего применения, предпринимаются попытки повернуть общество в прошлое, в котором небольшая группа людей указывала миллионам, как им следует мыслить, жить, во что и как верить.

Одной из недавних таких попыток стало выступление влиятельного религиозного и общественного деятеля России, митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла, опубликованное в «Независимой газете» под названием «Норма веры как норма жизни». В ней митрополит оказывает поддержку весьма распространенному мнению, что у каждого народа есть своя религия, которая является основой «национально-культурной и религиозной идентичности» народов. Нет принципиальной разницы какую религию исповедовать, главное, чтобы она соответствовала «культурно-цивилизационному коду» нации, по выражению митрополита Кирилла[2]. Подразумевается, что у русского народа этот культурно-цивилизационный код является православным, и именно в православии заключается «религиозная идентичность» нашего народа. Эта точка зрения активно муссируется в последние годы, причем, в качестве аргумента, используются исторические факты, подобранные таким образом, чтобы у человека сложилось впечатление, что наш народ никогда не знал иной веры, кроме православной. Следовательно, русским может называться лишь тот, кто называется православным.

Пока такая точка зрения высказывается частными лицами, она может свидетельствовать лишь о невысокой правовой и исторической культуре ее носителей. Но когда религиозная нетерпимость поддерживается государственными деятелями[3], то становится очевидно, что провалы исторической памяти - это действительно проблема нашего общества. В сентябре 1997 года российским парламентом был принят новый Закон РФ «О свободе совести», в преамбуле которого содержится крайне некомпетентное разделение религий на особые, уважаемые и остальные. К особым отнесено православие, как та религия, которая внесла наибольший вклад в становление русской культуры и государственности. То ли жгучее желание угодить Московской патриархии, то ли свойственная советским людям религиозная безграмотность, сыграли над авторами закона злую шутку: текст преамбулы они сформулировали таким образом, что православие оказалось выделено отдельной строкой, отдельно от всех религий, встречающихся в России, в том числе и от самого христианства.[4] Грубое противоречие этого закона Конституции РФ заставило Конституционный Суд в конце 1999 года пересмотреть наиболее одиозные статьи. Увы, когда во время слушаний вопиющее несоответствие основным правовым нормам явно было продемонстрировано экспертами, представители Думы пытались оправдаться все теми же старыми ссылками на исторически предопределенную роль православной церкви в России.

История убедительно показывает, что православное мировоззрение не является неотъемлемым атрибутом русского национального самосознания. В течение столетий в среде русского народа встречалось яркое христианское инакомыслие, которое оказалось важным фактором формирования таких черт национального характера, как жажда истины, независимость, свободолюбие, самопожертвенность. Рассмотрение этого вопроса может показаться узкоспециальным, не интересующим никого, кроме автора, тяготеющего-де к религиозной полемике. Но в свете изменений, произошедших в духовном спектре российского общества за последнюю декаду уходящего века, становится очевидной его актуальность. Согласно результатам опроса независимого исследовательского центра РОМИР, представленного ИТАР-ТАСС, 60,1% россиян исповедуют ту или иную религию, в то время, как убежденных атеистов в России всего 4,4%.[5]

Религия Киевской Руси

Накануне принятия христианства русское язычество находилось на середине пути от анимизма, шаманизма к развитому политеизму со своим пантеоном зоо- и антропоморфных богов. Общественная жизнь, проходящая в основном в родовых общинах, часто независимых друг от друга не способствовала развитию религии. Культ носил семейный характер и потому старейшина рода был в то же время и жрецом. Не было ни храмов, ни священников. «Вместо официального служения, посредничество между Богом и людьми составляло у русских славян вполне свободную профессию довольно многочисленного класса так называемых кудесников или волхвов, ведших свою специальную практику всего чудесного изолированно друг от друга» (Карташев А.В.)[6].

Ко времени Владимира (ум. 1015) уже можно говорить о существовании некоего подобия пантеона русских богов. Автор «Повести временных лет» рассказывает, как в 980 г. князь Владимир провел религиозную реформу своей религии:

«И нача княжити Володимер въ Киеве един, и постави кумиры на холму вне двора теремного: Перуна древяна. а главу его сребрену, а ус злат, и Хърса, Дажьбога, и Стрибога и Симаргла, и Мокошь».

Перун был богом-громовержцем — русским аналогом ханаанского Ваала и вавилонского Мардука. Со временем его черты перекочевали на народный образ Ильи-пророка. Среди других богов выделялись «скотий бог» Велес, богиня плодородия Мокошь, многочисленные Берегини и Упыри. Основные черты религии восточных славян были все те же, что и у всех язычников от Шумера до ацтеков и майя: обожествление природы, сексуальной силы, широкое использование магии[7]. Как и всякий языческий культ, русский культ сопровождался различными жертвоприношениями. Русские боги были не очень разборчивы в пище, и в жертву им приносились плоды, животные, птицы, а по временам даже люди. Автор «Повести временных лет» рассказывает об одном из таких случаев человеческого жертвоприношения, совершаемого в Киеве, в 983 г., после победы Владимира над ятвягами.

Но наибольшее влияние на религиозное сознание древних славян оказывал культ предков. Историк В. О. Ключевский указывает на почитание рода с рожаницами т.е. деда с бабушками, как средоточие домашнего культа.[8] Обожествленного предка называли еще чуром или щуром. Следы этого названия можно увидеть в слове «пращур» т.е. предок. Даже по сей день народ приговаривает: чур меня! — храни меня, дед!

Принятие христианства на Руси

Интересно, что человек, с именем которого на Руси ассоциируется христианство, князь Владимир, вначале отличался буйным распутством и воинственностью. Он обезглавил Ярополка, а жену его взял себе. Кроме того, по свидетельствам летописцев, в разных местах он имел до 800 наложниц. «Аки зверь бях, много зла творях в поганьстве и живях, яко скоти, наго», — так говорил о себе сам князь после обращения. Но самой отвратительной чертой князя было фанатичное идолопоклонство. Нестор-летописец рассказывает о начале киевского правления Владимира:

«И стал Владимир княжить в Киеве один, и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, и Хорса, Дажьбога, и Стрибога, и Симаргла, и Мокошь. И приносили им жертвы, называя их богами, и приводили своих сыновей и дочерей, и приносили жертвы бесам, и оскверняли землю жертвоприношениями своими»[9].

Со временем грубые суеверия опостылели даже Владимиру. Знаменитый древнерусский писатель, митрополит Иларион, объясняет перемены в сознании того действием благодати Божьей:

«Сошло на него посещение Вышнего, призрело на него Всемилостивое Око Благого Бога. И воссиял разум в сердце его, чтобы уразуметь суету идольской лжи, взыскать же Бога Единого»[10].

Поэтому легендарное сказание об «испытании вер» выглядит слишком сказочным, представляя князя легкомысленным человеком. Кроме того, исландская сага об Олаве Тригвессоне, короле Норвегии, крестившем норвежцев в 993-995 гг. указывает на значительное христианское влияние жены Владимира (Вальдамара, — так в саге[11]) на своего супруга. А ведь это была та вдова Ярополка – Адлогия, бывшая монахиня-гречанка!

Наконец, нельзя сбрасывать со счетов политические интересы. Ко этому времени сложилось древнерусское государство, и чтобы консолидировать общество, Владимир попытался было реформировать славянский языческий культ. Однако, похоже, эта попытка не имела ожидаемого успеха. Язычество по своей сути ориентировано на патриархальный уклад жизни и, объективно, стало фактором, сдерживающим политическое и экономическое развитие государства. Не последнюю роль играли и внешнеполитические выгоды. Владимир понимал, что только крестившись, он сможет породниться с благородными византийцами и, таким образом, Русь войдет в семью цивилизованных европейских народов. Император Василий II пообещал отдать Владимиру в жены свою сестру Анну в обмен на военную помощь и союзничество в борьбе против бунтовщика Варды Фоки. Но, после победы над Фокой, Василий отказался выполнить обещание. Разгневанный Владимир предпринял поход на Корсунь (Херсонес) и захватил его. Угроза русов тут же возымела действие – император немедленно отправил в Корсунь царевну Анну.

В Киев князь возвращался как христианский государь. В 988 г. киевляне толпами направлялись к Днепру, чтобы принять новую веру. Часть народа приняла крещение добровольно, а другая, по словам Илариона, из-за страха перед князем, «понеже бе благоверие его со властью сопряжено». Но это был уже не тот необузданный князь-вепрь. Владимир отказался от множества наложниц, прекратил войны, но особенно «милостыню творя князь Володимер, - подчеркивает летописец. – Иже немощнии и старии не можаху доити княжа двора и потребу взяти, то в двор им посылаше. Не токмо в дому своем милостыню творяше, не в Киеве едином, но по всей земле Русской».

В Новгороде народ оказал гораздо большее сопротивление христианству. Крещение, сопровождаемое надругательствами над языческими святынями (идола Перуна тащили «по калу»), вызывало глубокое возмущение язычников, спровоцировало кровавые восстания против христианства, убийства священников и монахов. Воины Путяты – тысяцкого князя Владимира – при виде возмущения, обнажили мечи и бросились рубить народ, а дядя Владимира, Добрыня, поджег городские дома. Долго горожане сопротивляться не смогли и согласились креститься. Память о том кровавом крещении сохранилась в пословице: «Путята крестил мечем, а Добрыня огнем».

Истоки религиозного инакомыслия

Долго еще длилось сопротивление «чуждой греческой вере». Принципиально, язычник не является противником той или иной религии. Он готов включить в свой пантеон сколь угодно богов, но только в придачу к своим собственным, а не взамен их. Недовольство княжеской христианизацией было спровоцировано нетерпимостью новой веры к старым богам. В разных краях Руси время от времени поднимались волнения, вызванные пророчествами языческих волхвов. Один из них обещал, что в «пятый год (1075) Днепр потечет вспять и что земли начнут перемещаться, что Греческая земля станет на место Русской, а Русская на место Греческой, и прочие земли переместятся». Другие, в случае неурожаев или болезней, запугивали народ гневом богов. Люди продолжали верить им. Летописец рассказывает, что во времена княжения Глеба Святославовича в Новгороде в 1071 году, объявился там волхв, который привлек на свою сторону почти весь город: «И была смута в городе, и все поверили ему и хотели погубить епископа». В таких случаях восстания язычников подавлялись с помощью оружия.

Когда первая волна государственных репрессий улеглась, народ стал плавно вживаться в новую для него сферу двоеверия. Русские, а тем более финно-угорские племена, не в состоянии были отказаться от старых богов. Лишь со временем, под влиянием поучений православной церкви, они перешли в разряд бесов.

Принятие христианства обеспечило на Руси условия для культурного прорыва. Расцвет древнерусской письменности, получившей мощную подпитку от широкого среза греческой литературы, богатейшей на то время, интенсивные контакты с высокоразвитыми Византией и Западом Европы, сформировали «дневную» культуру, – как определил ее русский историк-богослов Георгий Флоровский, – культуру света, высокой нравственности и высоких духовных ценностей.[12]

Но нельзя забывать, что принятие христианства было очень болезненным процессом. В. С. Соловьев говорил о крещении Руси, как о национальном самоотречении, как о разрыве национальной традиции. Его привязанности, привычки, стереотипы, мировоззрение – весь уклад жизни язычника с трудом вписывался в христианскую картину. Поэтому многие русские избрали двойственность вместо преданности одной из вер. Под спудом «дневной культуры» стал развиваться неоязыческий андерграунд. Он представлял собой своеобразную языческо-христианскую смесь верований, соединяющих древнюю славянскую мифологию плюс неуемные фантазии на «христианские» темы. Эта «ночная культура» — область мечтаний и воображения – до сих пор является отдушиной для миллионов русских душ, тяготящихся христианским путем покаяния и обновления ума.

Отголоски двоеверия дошли и до нас в форме суеверий, примет, магического отношения к религии. В течение веков древнее язычество остается питательной средой, в которой происходит зарождение парахристианских, а то и вовсе языческих идей. В связи с этим автору припоминается продавщица антисемитской литературы на киевском Крещатике, отрекомендовавшаяся православной верующей. В ответ на вопрос, не стесняется ли она выступать против евреев, коль скоро Христос по плоти был евреем, женщина с воодушевлением подхватила: «Вот, вот, я и говорю, что Христос - это еврейский Бог, а наши…», – и тут она выразительно ткнула в лежащую на переносном столике, дешево изданную книжицу какого-то киевского ученого, доказывающего превосходство древнерусского язычества над христианством.[13]

Особая популярность среди многих представителей интеллигенции Новосибирска восточных религиозных культов – буддизма, кришнаизма, современного язычества (учение Порфирия Иванова, Последний завет Виссариона и т.д.), теософии, оккультизма – тоже напоминает о тянущихся из глубины веков языческих корнях современного религиозного инакомыслия.

Искажения христианства как главная причина христианского инакомыслия на Руси

К сожалению, Русь приняла от Византии христианство не лучшего образца. Время было накануне великого раскола 1054 г. между Западной и Восточной церквями. Церковь сотрясалась от кипения страстей, политических амбиций владык духовных и светских. Когда католики перехватили миссионерскую инициативу в Болгарии, обиженный константинопольский патриарх Фотий пожаловался на папу римского Николая I, что-де латинские миссионеры, как дикие вепри, вторглись в виноградник Господень, чтобы болгарский народ, едва два года пред тем познавший истинную веру от православных, увлечь на путь смерти. В чем же Фотий видел смертные грехи римлян? В том, что они постились в субботу, а не в пятницу, что они разделили 40-дневный пост на две части, что они стригли бороды и, наконец, самое страшное, западные церкви добавили к символу веры слова о Духе Святом («filioque”).

Восемьдесят лет спустя конфликт между Западной (католической) и Восточной (православной) церквями достиг апогея. В этот раз поводом послужило обвинение католиков со стороны православных в употреблении пресного хлеба для причастия и субботний пост. Оскорбленный папа Лев IX направил в Константинополь своих послов (легатов), которые 16 июля 1054 года положили на алтарь храма св. Софии папскую буллу, содержащую анафему на православного патриарха Михаила Керуллария и его приверженцев. Патриарх в долгу не остался и 20 июля анафематствовал папу.[14]

Нет ничего удивительного в том, что больная Церковь, посаженная на русской почве, сохранила свои болячки. Обремененная не свойственными Церкви государственными обязанностями, а также семивековым Преданием, состоящим из личных и коллективных трудов учителей и отцов, которые нередко противоречили друг другу, официальная Церковь воспитывала в русском народе далеко не лучшие качества.

Страх перед Богом

Византийское христианство внушало превратное представление о положении человека перед Богом. Христос рисовался в неевангельском свете: суровым, неприступным судьей, непосредственное общение с которым представлялось маловероятным из-за несовершенства людей. Летописи изобилуют упрощенными объяснениями причин стихийных бедствий и войн:«Навел на нас Бог поганых за грехи наши». Изображая людей объектами Божьего гнева, служители церкви внушали страх перед наказывающим Богом. Например, один из популярнейших на Руси православных авторов, Иоанн Лествичник, писал, что слезы важнее крещения, потому что «крещение очищает нас от прежде бывших зол, а слезы очищают грехи, сделанные и после крещения». Чтобы не предаваться излишествам в еде и питье, он предписывал: «Когда сидишь за столом, приводи себе на память плачевную трапезу червей, и ты будешь меньше наслаждаться. Когда пьешь воду, не забывай о жажде в пламени неугасающем»[15] т.е. в аду. В многочисленных патериках, рассказах о святых воспевается святость как результат самоправедности, имеющая больше общего не с евангельскими, а гностическими представлениями. Если человек святой, то это монах, а если, например, супруги-миряне, то обязательно воздерживающиеся от брачных отношений, живущие «как брат и сестра». Вера в Бога, в таком изложении, перестает приносить радость, а превращается в религию угнетения и подавления.

В результате в народе сложилось превратное представление о труде, семье, праведности. Средний русский человек обычно был женат, имел семью, заботился о детях, о процветании своего дела, нуждался в отдыхе, развлечениях. Но когда со всех сторон ему внушалось, что настоящая праведность достижима только в монастыре, возможны были две реакции. Либо православный мирянин всю жизнь носил тяжкое бремя вины перед Богом и церковью, и становился фанатичным обрядоверцем, либо, в качестве внутренней самозащиты от гнета вины, избирал поверхностное отношение к религии, не упуская возможности отомстить религиозным вождям. Чем еще можно объяснить популярность в простом народе скоморохов, использовавших в качестве мишени для своих насмешек даже церковь и ее служителей? «Видим ведь, – пишет летописец, – как места игрищ утоптаны, и людей множество на них, как толкают друг друга, устраивая зрелища, бесом задуманные, - а церкви пусты стоят; когда же бывает время молитвы, молящихся мало оказывается в церкви»[16]. Кирилл Туровский жалуется на осуждение, «хулу и насмешки, издевательства от мирян, которые не считают иноков работающими Богу, а считают их обманщиками, погубляющими свою душу».[17] На Руси даже примета такая была: встретить монаха – не к добру, как если бы встретился с кабаном или свиньей.

Народ воздавал церкви той же монетой. В “Русских заветных сказках” священнослужитель, как правило, глупец, развратник, завистник... Поп, дьякон и дьячок за мзду хоронят по-христиански козла. Поп ржет, как жеребец. Архиерей — стяжатель и сладострастник, грешит с игуменьей... Журналист Александр Нежный, специализирующийся на религиозной историй России, высказывает такое мнение по поводу «Заветных сказок»: «Мы были бы слишком несправедливы к народу, если бы сочли эти сказочки исключительно плодом его досужего вымысла, ничего не имеющего с действительностью».[18]

Фетишизм и магия

Культ святых, спасительная для запуганных верующих идея их посредничества между Богом и людьми, привели к бурному расцвету христианской магии и фетишизма. Популярными стали паломничества к святым местам, что еще более поощряло праздность ради религии. Видя непомерное увлечение народа паломничествами из-за которых мужчины и женщины бросали повседневный труд, оставляли свои семьи, отцы – детей, даже иерархи церкви забили тревогу. Епископ новгородский Нифонт выступил против паломничества: народ, по его словам, по святым местам «того деля идет абы порозну ходяче ясти и пити».[19] Почитание предметов, принадлежащих святым, магическое употребление нательных крестов, лампад, свечей, «святой» воды, книг (гадание по Псалтыри) стало едва ли не повсеместным. В народе пользовались большой популярностью оккультные книги: лунники, громовники, астрологии, шестокрылы, гадательные книги Рафли. Хотя они и были официально запрещены, но в действительности переписывались и хранились вплоть до конца XVII века.

Множество магических обрядов и поверий сопровождало жизнь русских христиан. Закладку дома, например, следовало начинать после новолуния. Под углы зданий закладывались разные предметы с магической целью: клочок шерсти, ладан, воск, горсть зерна, а иной раз, даже конскую голову.[20] Рыбаков Б. А. приводит пример сельскохозяйственной магии из жизни русских крестьян XIX века, в которой принимал участие местный священник: «В деревне Нежино Московской области женщины катали по озими или льну священника или дьякона, чтобы посев был тучен и спор, а в некоторых селах Рязанской губернии чтобы уродился хороший лен при этом приговаривали: «Каков попок, таков и ленок». Да что сельские священники, – целые храмы воздвигались с орнаментированными схематичными изображениями рожаниц![21]

Оцеживание комара

Попытки угодить Богу строгим исполнением ритуалов привели к повышенному вниманию к мелочным вопросам внешней обрядности. В Уставе Ярослава предусматривается наказание за стрижение бороды и головы, как за преступление. В Вопрошании Кириковом содержится множество запретов, почитавшихся существеннейшими: на употребление рыбьей крови, мяса белки, тетеревов. За нарушение запрета люди лишались причастия. Князь Изяслав Ярославич, например, мучился вопросами: можно ли забивать животных для приготовления пищи в воскресенье, соблюдать ли посты в среду и пятницу, если на эти дни выпадают праздники?[22] Историк церкви Карташев объясняет этот болезненный интерес к обрядности такими словами:

«Грубый, материалистический взгляд недавних язычников на отношения между Божеством и человечеством охотно ухватился за цепь обрядовых предписаний, предложенных ему в качестве средств душеспасительных».[23]

Богословы, а за ними и прихожане огромное значение уделяли точным формулировкам в литургии. Впоследствии это создало благоприятную почву для никонианского раскола, когда ожесточенные споры о «сугубой аллилуие» перерастали в кровавые столкновения, а за употребление определенного количества пальцев при крестном знамении люди готовы были убить или умереть.

Подавление личности, ее инициативы

Угнетенное состояние перед Богом естественно приводит к подавлению личности в обществе. Прежде всего это угнетение заметно в церкви. Индивидуум в русской церкви, если он не занимал какую-то ступеньку в иерархической лестнице, или не имел светской власти, не представлял практически никакого значения. Он не может общаться с Богом непосредственно, для этого нужен священник. Без крещения в церкви – он как незаконнорожденный. Без венчания в церкви брак – не брак, а прелюбодейное сожительство. Без отпевания в церкви, покойник – на пути в ад. Понимание того, что каждый человек ценен в глазах Бога и имеет полученные от самого рождения неотчуждаемые права, в особенности право на свободу совести, так никогда и не утвердились в официальной богословской мысли и практике.

Осознание личного достоинства тесно сопряжено с личной ответственностью. Отсутствие ее приводит к коллективизму худшего вида. Русскому человеку свойственно говорить от имени общества, он чувствует себя неуверенно, когда остается один. В его глазах индивидуум – ничто, коллектив – все. Какая огромная разница бросается в глаза, когда сопоставляешь русскую народную пословицу «Один в поле – не воин» и кредо знаменитого борца за гражданские права негров, баптистского пастора Мартина Лютера Кинга: «Если с тобою Бог, то ты - в большинстве, даже если против тебя весь мир»! Коммунистический коллективизм, добивший в русском национальном характере здоровое чувство собственного достоинства, был бы невозможен без девятивековой проповеди идей православной соборности.

Недостаток значимости приводит к неверному отношению к любому нерелигиозному («мирскому») труду, к любой инициативе. Бездельник-монах или пьяница-поп оказываются более угодными Богу, чем честно трудящийся ремесленник. Любопытно, что словом «труд» в допетровской Руси обозначались скорее духовные подвиги аскетов, пост и молитва, а не созидательная работа ремесленников или крестьян[24]. Отсутствие стимула в виде Божьего поощрения за добросовестный труд (равно, что «духовный», что «мирской»), убивает инициативу, тормозит развитие экономики и способствует иждивенчеству. Иждивенчеством поражены все слои общества, от холопа до боярина. Даниил Заточник в «Молении» («Слово») обращается к Владимиро-Суздальскому князю: «Воззри на птица небесныа, яко тии ни орють, ни сеють, но уповають на милость Божию; тако и мы, господине, желаем милости твоея».[25]

Упадок морали

Искусственное деление жизни на мирскую и подвижническую не способствовало улучшению нравственного лица русского народа. Как прежде, в язычестве, писал арабский путешественник Ибн-Фодлан, русские «предаются питью вина неразумным образом и пьют его целые дни и ночи; часто случается, что они умирают со стаканом в руке».[26] Право, иногда кажется, что и православную веру они приняли не в последнюю очередь потому, что она позволяет упиваться – чего стоит знаменитое высказывание Владимира Великого: «Веселие Руси есть вино пити».

Конечно, священнослужители, особенно высших санов, постоянно обличали народ за моральную нечистоту. Больше всего осуждалось пьянство. Белгородский епископ Григорий увещевал прихожан Софийского собора в Киеве:

«Я ужасаюсь, поверьте мне, раздумывая, как в вас бесы ликуют и сатана торжествует в вас и радуется пьянству, чтимому вами… И тот лишь считаете праздник славным, если лежат все, будто мертвые спьяну, как идолы, – с разверстыми ртами, но языками безгласными, с очами открытыми, но не видящими, с ногами, которые не могут ходить!

Когда вы упьетесь, тогда вы блудите и скачете, кричите, поете и пляшете, и в дудки дудите, завидуете, злопамятствуете, гневитель, бранитесь, хулите и сердитесь, лжете, возноситесь, срамословите и кощунствуете, вопите и ссоритесь… Скажите мне, чем вы отличаетесь от неверных, когда напиваетесь до опьянения? … И говорите: «Тогда только праздник хорош, если на несколько дней мы упьемся!» Подумайте сами, что говорите: ведь, отвлекаясь от праздника, дьяволу вы угождаете! Как очерствил сатана вашу душу!»[27]

Трудно обличить сильнее, но, видимо, народ не принимал к сердцу обличений. Возможно потому, что между словами и делами духовных пастырей нередко лежала пропасть. Следом за пьянством волочилась беспорядочность половой жизни («Когда вы упьетесь, тогда вы блудите», – говорит Григорий). Нормальным явлением считалось сожительство богатых господ со своими холопками. Многоженство и легкие разводы веками продолжали убивать дух народа, ибо как ничто другое содействовало развитию двойной морали. Молодой человек ни в коем случае не должен был есть мясо белки, иначе лишался причастия, но что касается блуда, то требовалось лишь 40-дневное воздержание накануне причастия! Читать дальше